Меню
16+

Газета «Амурская звезда»

26.03.2020 08:26 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 12 (11268) от 25.03.2020 г.

Чеченские записки вертолетчика

Автор: Станислав Борисович Штинов, ветеран боевых действий в Афганистане и первой Чеченской войне,полковник МЧС, вертолетчик, г. Хабаровск

В редакцию обратилась бывший председатель «Боевое братство» Сковородино Елена Туманская и рассказала о том, что на нее вышел ветеран боевых действий Штинов Станислав Борисович, полковник в запасе. Он пишет книгу о Чеченской войне и в одной из глав рассказывает о нашем земляке Александре Федорове, погибшем в 1996 году на той самой войне. Я заинтересовалась, попросила у Елены Туманской контакты, созвонилась и с разрешения автора публикую отрывок из книги «Чеченская война глазами вертолетчика».

Автор книги Станислав Борисович сейчас работает в Хабаровске в МЧС, а вообще, он человек с очень трудной судьбой, много испытал и пережил, потом, после демобилизации долго приходил в себя. И понял, что должен написать, рассказать о них, о простых парнях, любящих Родину. Я, когда читала, плакала. Жили мы в одном подъезде с семьёй Саши Фёдорова, он учился в одном классе с моим братом. Прочитала, и как будто вернулась в детство, увидела его во дворе, на лестничной площадке. Наталья Кураксина

Этого, по-своему красивого, рыженького мальчонку я заприметил сразу. Плановые полеты, отдельные вылеты, дежурства в поисково-спасательном экипаже, вся эта наша ежедневная рутинная работа проходила не без его участия. Простой солдатик, каких в нашем вертолётном полку было сотни. Во всех частях, в тыловых и метеорологических, караульных, авто и радиотехнических подразделениях обеспечения, везде были наши дорогие «помогайки», как мы их тогда в шутку называли. Были даже солдатики срочной службы, которые в составе экипажей тяжёлых вертолётов Ми-6, выполняли полеты в качестве бортовых радистов. Наш Санька был самым простым водилой. А может даже и не простым! Каждый раз, когда к нашему борту подъезжал огромный советский топливозаправщик МАЗ-5334, из его кабины, в несколько приёмов, спускался какой-то маленький человечек. Было такое, что когда Санька первый раз подрулил свою здоровенную, сипло урчащую громадину к моему вертолету я за рулём никого не увидел. Щупленького, небольшого росточка, в замасленном техническом бушлате и в огромных не по росту кирзачах, его и вправду сразу можно было и не заметить. Когда мы экипажем заступали в ПСС я часто встречал его на нашем аэродромном КДП. Пищу нам привозили прямо на аэродром, в дежурные силы. Первыми кормили, как правило, экипаж, а уж затем все остальные обеспечивающие службы. Ну а водители оказывались, как всегда, в самом конце очереди. А там уж, «что осталось – то досталось»! И я Саньку, из-за его щупленького маленького росточка старался подкармливать лётной пайкой. Этот простой, неприметный пацан, чем-то меня притягивал и я, про себя, называл его «Рыжиком». Хотя, встреть его на улице, его можно было бы просто и не заметить. Но в нём всё-таки что-то было! Глядя на его лицо, у меня, с улыбкой, постоянно всплывали кадры любимого детского мультика из «Весёлых Каруселей», где маленький мальчёнка-солнышко пел песню: «Рыжий-рыжий! Конопатый!». Таким был Санька! Прошло уже много лет, а у меня каждый раз, когда из памяти выплывает его худенькое, светлое лицо, с острым носиком, с коротенькими, как иголки у ёжика, только рыженькими волосами, в глазах сразу появляются слёзы. Я совсем не ожидал его увидеть на борту нашего двухпалубного Ил-76, который уносил нас в то жаркое лето девяносто шестого, в тягучую неизвестность, называемую – ВОЙНОЙ. Из общения с ним я знал, что Санька был единственным ребёнком у своих родителей, и таких как он, в серьёзные командировки, связанные с ведением боевых действий, категорически не брали. Но он всё же как-то оказался в нашей боевой группе. В Ханкале, Саня всё так же, практически круглосуточно, сновал на своём ТЗ-500 между нашими вертолётами, участвуя в подготовке их к боевым вылетам. В те тяжелейшие дни, особенно когда начались «жаркие» августовские бои в Грозном, я Саньку практически и не видел. Всё как-то слилось в одну тягучую, клокочущую массу из пыли, грязи, металла, людей, машин и вертолетов. Пока он заправлял наши борта, мы получали боевые задачи на КП. И пока мы летали, у него была возможность хоть чуть-чуть покемарить в своём ТЗ, с короткими моментами приёма пищи, если удавалось. После начала вытеснения боевиков из Грозного, в начале августа, они предприняли активные действия по обстрелу нашей авиабазы со стороны Черноречья и автомобильной трассы Грозный-Аргун, которая пролегала в нескольких сотнях метров от нашего аэродрома и ханкалинской группировки войск. Особенно активизировались снайпера. И если днём они как-то побаивались приближаться к хорошо охраняемому аэродрому, то в утреннее, вечернее время и, особенно ночью, они не упускали любой возможности отстрелить кого-нибудь из ненавистных авиаторов. Выйти покурить из палатки, после наступления темноты, мы уже опасались. Даже те, немногочисленные обвалования, из ящиков от НУРСов, наполненных песком, безопасности не добавляли. К двенадцатому августа они вконец, обнаглели. При вылете на площадку Курчалой наш вертолёт обстреляли из крупнокалиберного пулемёта прямо на взлёте, практически из расположения нашей группировки. Наступило 13 августа. В те тяжелейшие, слившиеся в одно число даты, мы даже не придали значения этой цифре, на которую раньше обращали внимание только в простой, скучной и мирной обстановке. Утренний аэродромный «муравейник», начинал жить своей привычной боевой работой. Вылеты-прилёты бортов, туда-сюда снующие спецмашины, обеспечивающие подготовку вертолетов к очередным боевым вылетам. КАМАЗы, раскидывающие во все стороны липкую коричневую жижу, подвозящие к бортам боеприпасы, группы спецназовцев и различные грузы. Работа кипела так, что никто не обращал друг на друга внимания. С утра мы уже сделали несколько боевых вылетов, перебрасывая подразделения ближе к Грозному. Напряжение с каждым часом нарастало. Из расположения соседней стоянки боевых Ми-24-х, пришло нерадостное известие, что кому-то из пилотов стало плохо от невыносимой нагрузки и его, с серьёзным нервным срывом, срочно госпитализировали в 131-й ханкалинский госпиталь. Ближе к обеду, пока нашу машину готовили к очередному вылету, у нас появилась возможность хоть что-нибудь перекусить. Времени на это у нас было минут пятьнадцать — двадцать. Быстрым шагом мы направились в сторону нашей аэродромной палатки-столовой, в надежде хоть что-нибудь проглотить. Подходя к столовой, я сразу заметил какую-то нездоровую суету. Бойцы, поварихи и интенданты сновали туда-сюда с испуганными лицами. — Что случилось? Чё за суета? – приостановился я, спросив пробегающего мимо прапора-нач.прода. — Да-а это… Там.. это, бойца убили! — заикаясь и не останавливаясь, промчался он в сторону высокого забора, ограждающего периметр тыловой зоны, и за которым находилась площадка нашего спецтранспорта, а дальше начиналось открытое пространство, через несколько сотен метров примыкающее к автодороге на Аргун. — Как убили? Когда? Кого? Я кинулся за забор, где уже собралась большая группа людей. Кто-то кричал: — Да пригнитесь вы! Долбят не понятно откуда! Но на это никто не обращал внимания. Несколько человек переносили в безопасную зону чьё-то бездыханное тело. Руки его болтались в такт широким шагам, кистями шаркая по мокрой земле, оставляя короткие чёрточки в липкой коричневой жиже. И, как только все оказались за высоким металлическим забором, у меня появилась возможность протиснуться ближе к телу убитого бойца. Увидев лежащего на земле Саньку с серым, замасленным лицом, я сначала даже и не поверил, что это может быть наш «Рыжик». Я замотал головой, отступая назад, пятясь к забору: — Не! Не может быть! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! За это короткое время, что мы находились в Чечне, я уже насмотрелся и наперевозился столько человеческого мяса, что меня сложно было вывести из себя. Но сейчас передо мной лежал мой Санька! В голове что-то щёлкнуло. Кровь, пульсируя в сосудах головы, заглушила все звуки. Я медленно развернулся и ничего уже не соображая, побрёл в сторону стоянки своего вертолёта. Сашку незаметно, как и всех погибших на этой войне мальчишек, увезли в цинке домой, к его единственным мамке и папке, в небольшой железнодорожный посёлок Сковородино, Амурской области. А мы, не замечая всего этого ужаса, продолжили делать свою скорбную работу. На его могилке я смог побывать только через девять лет. Работая уже испытателем, на хабаровском авиационном заводе, в 2005 году я поехал в служебную командировку в Забайкалье, на такой же авиационный завод в Чите. Маршрут поездки проходил через Сковородино. Заранее связавшись с Натальей Валентиновной и Анатолием Максимовичем Фёдоровыми, я испросил их разрешения на посещение места захоронения Саши. Проехать мимо «Рыжика» я тогда не мог! Сделав остановку на один день в Сковородино, я побывал на могилке нашего Саньки. Ранним зимним утром, Анатолий Максимович встретил меня у вагона, с какой-то настороженностью. Пока мы шли к их дому, он внимательно всматривался в меня, изредка задавая поверхностные вопросы. Идя рядом с ним, всматриваясь в его суровое лицо и изредка встречаясь с его взглядом я всё пытался понять настроение и ход его мыслей. Он молчал, практически до самого дома. Дверь нам открыла невысокого роста, красивая женщина. Её усталые, полностью выплаканные глаза, смотрели на меня с мамкиной теплотой. Позади, стоял мужик низко опустив плечи. Стоя между двумя родителями, я опять на мгновение, вернулся в ту гнетущую обстановку, когда нужно было зайти ЖИВЫМ к родителям, не сохранённого, пускай и не по твоей вине, погибшего мальчонки. А ведь я знал на что шёл! Много раз, проигрывая в своём сознании, как это будет происходить. Глубоко вдохнув, я сделал шаг вперёд, переступив за порог. Наталья Валентиновна, опустив голову, жестом пригласила меня войти в квартиру, так же внимательно всматриваясь в меня. Не спеша, раздевшись и пройдя в уютно обставленный зал, я сел на указанное мне мамочкой кресло. Анатолий Максимович и Наталья Валентиновна молча сев напротив смотрели на меня. Мои мысли беспорядочно носились в голове, возвращаясь в девяностые годы, на красивый аэродром под Хабаровском, где базировался наш вертолётный полк, побывавший уже в таких передрягах! И в те тяжелейшие два месяца девяносто шестого года, жестоких, во всех отношениях! Я смотрел себе под ноги, пытаясь увязать эти мысли с Санькой и молчал. Затянувшаяся тишина тяготила. Медленно подняв глаза, я посмотрел на безумно уставших и не ко времени постаревших родителей, всё ещё собираясь сказать что-то пафосное и успокаивающее, но только выдохнул: — Простите меня! Я уже не помню, сколько мы так сидели и молчали, но первой, мягко опустив голову и посмотрев на меня, с какой-то душевной теплотой, Наталья Валентиновна тихо произнесла: — Пойдёмте пить чай! Дальнейшие события отложились в моём сознании какими-то противоречивыми эпизодами. Зная, что я приехал к Саньке на могилу, почему-то очень не хотел переступать за кладбищенскую ограду. Стоя у могильного холмика, мне очень хотелось побыть одному, но позади меня стояли молодые мамка и папка этого рыжеволосого мальчонки, который сейчас смотрел на меня с мраморного памятника. А уж дорогу с кладбища домой, я совсем не помню. Сознание возвращалось урывками. Затем поздняя ночь, кухонный стол и смотрящие в упор глаза отца: — Как погиб мой сын? – наливающий мне полную, стограммовую рюмку водки. — Анатолий Максимович! Да кто-ж знает-то? Санька приехал на своём ТЗ к столовой. — Как погиб мой сын? — Максимыч! Да откуда-ж я знаю? Грохот стоял неимоверный! Снайпера работали днём уже в открытую. — Как погиб мой сын? – раз за разом, смотря мне прямо в глаза, повторял Анатолий Максимович. Поезд отправлялся с ж/д. станции Сковородино рано утром. Прилечь поспать из-за постоянных расспросов Анатолия Максимовича, я так и не смог. Провожая меня на вокзал, Фёдоровы шли рядышком молча. Идя по засыпанной шлаком улице я, представлял, как по ней же «Рыжик» шёл на вокзал, вот так же провожаемый молчаливыми родителями в неизвестность. Втягивая морозный, чистый воздух, с витающими запахами печного отопления, исходящих от окружающих домов уютного городка, я не мог надышаться. Широко открыв рот, хотелось вдохнуть глубже, но воздуха почему-то не хватало. Сделав ещё один вдох, я остановился. Сознание с трудом возвращалось в своё привычное русло. Я сидел на бетонном блоке, лежащем у обочины дороги, прижимая правой рукой левую сторону грудной клетки, жадно втягивая холодный, морозный воздух. — Чтож ты делаешь, Толя? Ну, зачем ты так? Он то тут причём? – обняв меня, рядом сидела Наталья Валентиновна, — Станислав! Простите нас! Простите! Немного отдохнув и всё же дойдя до вокзала, мы с Анатолием Максимовичем так и не попрощались. Он беспокойно, не находя себе места, только подошел ко мне и, молча пожав руку, развернулся и вышел с вокзала. Наталья Валентиновна, держа в руках мои ладони и с теплотой глядя мне в глаза, только прошептала: — Станислав! Не обижайтесь на него! Он до сих пор не может смириться со смертью сына! — Да всё я понимаю! – опустил я глаза, — И вы нас простите, Наталья Валентиновна. Через несколько лет сердце отца всё же не выдержало, и он навсегда лёг рядом со своим сыном.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

30